Зощенко Михаил Михайлович - Рефераты и сочинения - Речевая характеристика персонажей в рассказах М. М. Зощенко

Все рефераты и сочинения

Речевая характеристика персонажей в рассказах М. М. Зощенко

Каждый раз, когда я читаю рассказы Зощенко, меня охватывает странное чувство: вроде бы никто из тех, кого я знаю, не говорит на том языке, на котором изъясняются его герои, но почему-то создается впечатление, что так говорят очень многие. Причем все выражения и обороты кажутся такими точными, что просто дух захватывает. Возникает мысль: “Где-то я это слышала”.
Что же на эту тему говорит сам писатель? В статье “О себе, о критике и о своей работе” он пишет: “Обо мне критики обычно говорят как о юмористе, о писателе, который смешит и который ради самого смеха согласен сделать черт знает что из родного русского языка. Это, конечно, не так. Если я искажаю иногда язык, то условно, поскольку мне хочется передать нужный мне тип, тип, который почти что не фигурировал раньше в русской литературе”.
Писатель остро чувствовал разрыв между языком, на котором говорят герои литературных произведений, и языком улицы, искаженным до неузнаваемости. Этот искореженный язык он использовал в своих произведениях как орудие пародии, тем более меткой, чем более она напоминала оригинал.
Я хочу проанализировать речевые особенности героев Зощенко на одном из его самых знаменитых рассказов. Конечно, это “Аристократка”. Мне придется также охарактеризовать их поступки и манеры, поскольку речь и поведение неразрывно связаны между собой.
Первая же фраза: “Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках”, — позволяет читателю судить, кто — рассказчик. Казалось бы, при чем тут шляпки? Но для главного героя шляпка — классовый признак. Он, конечно, аристократок в глаза не видел, но, как и все персонажи Зощенко, имеет обо всем свое представление (причем не сомневается в своей правоте). И поясняет на “родном” языке: “Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место”. Мещанин иначе и не может мыслить. Во-первых, он ухитрился запихнуть в одну фразу два взаимоисключающих слова: “баба” и “аристократка”. Во-вторых, рисуя облик такой же мещанки, как он сам, герой совершенно уверен, что описывает именно аристократку. Еще одним доказательством ее аристократизма (после шляпки) является золоченый зуб. Герой неоднократно повторяет, что у нее “во рте зуб блестит”. Мопсик и чулочки — тоже очень показательны: конечно, это аристократка. А раз так, то за ней нужно ухаживать (хотя его бы воля, так и ходил бы с ней взад-вперед по улице — по крайней мере, денег тратить не надо). Но пришлось и самому проявить аристократизм — пригласить даму (а точнее — бабу) в театр. “Сели в театр. Она села на мой билет, я — на Васькин”, — эта фраза заставляет читателя просто зайтись от восторга, так же как и другая, ей подобная: “Гляжу — антракт. А она в антракте ходит”. О чем может герой рассказа Зощенко поговорить с дамой в театре? “Интересно, говорю, действует ли тут водопровод?” Это, в его понимании, вполне подходящая тема для светской беседы. А дальше все идет кувырком, потому что аристократка “в буфет прет”. Очевидно, ей так же, как и ее кавалеру, в театре скучно, и единственное развлечение — это буфет. Когда герой предлагает ей “скушать одно пирожное” (“одно” — это предупреждение), она отвечает: “Мерси”. Не “спасибо”, не “благодарю”, а именно “мерси” — слово из французского языка лакеев и горничных. А герой из того же языка почерпнул слово “скушать”. Далее он с негодованием описывает, как она “развратной походкой” идет к блюду — “и цоп с кремом, и жрет”. Герой волнуется: “Она кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меня денег. А денег — с гулькин нос”. Здесь происходит конфликт. Все, что так долго сдерживалось, прорывается наружу. Рассказчик кричит на спутницу, спорит с буфетчиком, который держится “индифферентно”. Где герой подцепил это слово — неизвестно, но оно ему явно понравилось — звучит красиво, а смысл неважен (таким же образом — ни к селу ни к городу — он употребляет слово “идеология”).
Речь героев выдает их с головой. Его социальная принадлежность ясна с первых фраз: городская окраина, скорее связанная с деревней, чем с городом. Об этом говорят такие обороты речи: “волочусь, что щука”, “хожу вокруг нее, что петух”, “а мне будто попала вожжа под хвост” и др. О ней можно лишь догадываться: наверное, горожанка, но из какой-то жуткой мещанской среды. Их образы уравновешивают друг друга: сочувствия не вызывает ни один из них. Заканчивается рассказ банальной, как и все мышление мещанина, пословицей: “Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение”. Интересно, что за скандал, устроенный им в театре, герой не извиняется, а тут его вдруг одолела вежливость: он посчитал своим долгом — долгом “культурного человека” — извиниться непонятно за что. Самое ужасное, что никто никогда ему не объяснит, как нужно себя вести и как правильно разговаривать. А если кто-то и попытается объяснить, то ведь он не поймет, даже не потому, что мозгов не хватит, а потому, что не захочет понять. Ведь он уверен, что всё, абсолютно всё делает правильно и правда на его стороне. Герой также убежден в том, что его речь не только правильна, но даже изысканна. Благодаря этому рассказу в русской разговорной речи слово “аристократка” стало употребляться с новым, ироническим оттенком — в значении “мещанка”. Таких слов и изречений введено Зощенко немало. Например: “ихняя собачонка системы пудель”, “лежит бабка на диване и кушать не просит”, “отвечай, как на анкету”, и т. д. Все эти выражения сразу же стали крылатыми. Зощенко же стремился “при помощи смеха перестроить читателя, заставить читателя отказаться от тех или иных мещанских и пошлых навыков”. В этом он видел свое высокое предназначение как художника. И если в нашей жизни стало хоть немного меньше невежества и мещанства, если люди хоть немного стали следить за своей речью, то этим мы во многом обязаны выдающемуся писателю и сатирику Михаилу Михайловичу Зощенко.


Источник: http://www.litra.ru/

Тем временем:

...'
     We stood up and made our way out of the blind and out through the trees, walking on the sandy loam, feeling our way between trees and under branches, back to the road. A mile along the road was the car. As we came alongside, Kamau, the driver, put the lights on.
     The lorry had spoiled it. That afternoon we had left the car up the road and approached the salt-lick very carefully. There had been a little rain, the day before, though not enough to flood the lick, which was simply an opening in the trees with a patch of earth worn into deep circles and grooved at the edges with hollows where the animals had licked the dirt for salt, and we had seen long, heart-shaped, fresh tracks of four greater kudu bulls that had been on the salt the night before, as well as many newly pressed tracks of lesser kudu. There was also a rhino who, from the tracks and the kicked-up mound of strawy dung, came there each night. The blind had been built at close arrow-shot of the lick, and sitting, leaning back, knees high, heads low, in a hollow half full of ashes and dust, watching through the dried leaves and thin branches I had seen a lesser kudu bull come out of the brush to the edge of the opening where the salt was and stand there, heavy-necked, grey, and handsome, the horns spiralled against the sun while I sighted on his chest and then refused the shot, wanting not to frighten the greater kudu that should surely come at dusk...

Эрнест Хэмингуэй (Ernest Miller Hemingway)   
«Green hills of Africa»