Зощенко Михаил Михайлович - Произведения - Опальные рассказы

ТРАГЕДИЯ МАГИСТРА СМЕХА



     У нас есть библия труда, но мы ее не ценим. Это рассказы Зощенко. Единственного человека, который показал нам трудящегося, мы втоптали в грязь. А я требую памятников для Зощенко по всем городам и местечкам Советского Союза или по крайней мере, как для дедушки Крылова в Летнем Саду.
     Осип Мандельштам

     27 сентября 1930 года арестовали в Москве моего отца. В том же году я впервые увидел М. М. Зощенко. В последний раз простился с ним на похоронах в Ленинграде.
     Для любого знакомства -- двадцать восемь лет, -- срок немалый. Он знал меня ребенком, школьником-подростком, юношей, человеком зрелых лет.
     Наезжая в Москву, Зощенко приходил в наш "опустелый дом". Михаил Михайлович с нежностью относился к отцу, редактору его книг.
     В те трудные расстрельные годы внимание постороннего к семье "врага народа" рассматриваплось как наивысший критерий порядочности.
     Я часто смотрю на последнюю прижизненную фотографию М. М. Зощенко, с наслаждением перечитываю его нестареющие книги и всякий раз нахожу в них своеобразную и неповторимую самобытность.
     Михаил Михайлович Зощенко родился на Украине, в Полтаве -- 10 августа 1895 года. Отец потомственный дворянин -- художник огромного дарования. Его изумительные полотна: акварели, рисунки, карандашные наброски хранятся в запасниках Третьяковской галереи в Москве и в Русском музее в Ленинграде. Шесть десятилетий они терпеливо ждут очереди пока их выставят для широкого обозрения.
     Мать Зощенко -- русская.
     В 1913 году Михаил Зощенко окончил гимназию.
     "Осенью 1914 года началась мировая войне, -- вспоминает Михаил Михайлович, -- и я, бросив юридический факультет Петроградского университета, ушел в армию, чтобы на фронте с достоинством умереть за свою родину".
     Он служил в Мингрельском полку Кавказской гренадерской дивизии. В девятнадцать пет его произвели в поручики, за храбрость наградили боевыми орденами и присвоили чин штабс-капитана. О подвигах молодого офицера писали газеты и журналы. Два года на передовой. Бои, -- один страшнее другого. Ранения. Контузии. Отравления газами. Тяжелые операции. Пришло то, чего он больше всего боялся -- одиночество, меланхолия, надломленное сердце, истощение нервной системы, неверие в собственные силы и это, пожалуй, самое страшное для будущего писателя.
     Михаил Зощенко вошел в литературу в самом начале двадцатых годов. Он принес в искусство опыт человека прошедшего через три войны -- Первую мировую, гражданскую и революцию.

Страницы: (91) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Конечно, она расспрашивала всех о загадочном Слове и о причине волнений. Что до Слова, ответить ей не мог никто, что же до волнений — почти никто в ее небольшом мирке. Надо ли удивляться, что она гордилась, когда, вернувшись домой, сообщила о встрече с автором стихов и виновником тревоги? Машина ее неспешно двигалась по тихой улице, принцесса искала антикварную лавку, которую любила в детстве, и вдруг, рядом с лавкой, перед кафе, едва не наехала на странного человека с длинными волосами. Он сидел за столиком, на тротуаре, над бокалом зеленого ликера; длинные волосы дополнял длинный и пышный шарф. Я уже говорил, что время и место действия не очень важны для нас — и читатель может облечь эту сцену в моды любых времен и стран, тем более что в нынешней моде столько пережитков былого и провозвестий грядущего. Странный человек мог быть современником или творением Бальзака, мог быть и нынешним служителем искусств со вкусами футуриста и бакенбардами диккенсовского героя. Темно рыжие волосы отливали, в сущности, не бронзой, а каким то пурпуром, а до самой бородки, того же цвета, шею закрывал шарф, зеленовато синий, как павлин. Многие знали, что шарф меняется — он зеленый, когда главенствует дух весны, лиловый, когда речь заходит о любовной печали, и даже становится черным, когда отчаяние приводит к мысли, что надо разрушить мир. Окраска шарфа зависела не только от настроения, но и от окраски неба, и непременно оттеняла как можно резче цвет бородки, которой поэт явственно гордился. Да, то был поэт, сам Себастьян, автор прославленных строк. Принцесса этого не знала и проехала бы мимо, подивившись прискорбной яркости шарфа. Но через два часа, когда и лавки, и фабрики закрылись, изрыгнув временных обитателей, он предстал перед ней совсем иным. Тихая улица уже не была тихой, особенно — у столиков, перед кафе, и машина двигалась медленно, ибо не смогла двигаться быстро. На столике стоял человек и читал то ли прозу, то ли стихи, теперь не разберешь. Однако принцесса появилась тогда, когда завершилось знакомое четверостишие:

    …отворится вам, Прекрасней солнца и прозрачней льдин. Да, много слов; но ключ у них — один...

Гилберт Кийт Честертон (Gilbert Keith Chesterton)   
«Преданный предатель»