Зощенко Михаил Михайлович - Произведения - Рассказы о Ленине

     Только один маленький Володя не засмеялся. Он ушел в другую комнату и сел у окна. И долго там сидел и о чем-то думал. И только к вечеру он снова стал шалить с ребятами.
     Но вот прошло два месяца.
     Уже из Казани они давно уехали. И снова жили в своем городе Симбирске.
     И вот как-то вечером, когда дети ложились спать, мать подошла к Володиной кроватке и видит, что мальчик о чем-то горько плачет.
     Мать спросила:
     -- О чем ты плачешь?
     И мальчик, всхлипывая, сказал:
     -- Мама, когда мы были в Казани, я сказал тете Ане неправду. Я сказал, что это не я разбил графин, а это я разбил графин.
     Мама стала утешать мальчика.
     Она сказала:
     -- Ну это ничего. Не плачь. Я напишу тете Ане письмо. И она, наверно, тебя простит.
     Мальчик, всхлипывая, сказал:
     -- Ты непременно напиши письмо тете Ане. Напиши, что это я разбил.
     Мама снова стала утешать его. И тогда мальчик успокоился и заснул.
     Целуя и закрывая одеялом своего маленького сына, мать подумала:
     <Какой он удивительный ребенок: он два месяца помнил об этой истории и два месяца огорчался, что он случайно сказал неправду. Но теперь, когда он признался, ему стало легко, и вот он даже с улыбкой заснул>.
     На другой день мама написала тете Ане письмо. И вскоре тетя Аня ответила, что она вовсе не сердится на милого племянника и снова ждет его к себе в гости.


СЕРЕНЬКИЙ КОЗЛИК

     Когда Ленин был маленький, он почти ничего не боялся.
     Он смело входил в темную комнату. Не плакал, когда рассказывали страшные сказки. И вообще он почти никогда не плакал.
     А его младший брат Митя тоже был очень хороший и добрый мальчик. Но только он был очень уж жалостливый.
     Кто-нибудь запоет грустную песню, и Митя в три ручья плачет.
     Особенно он горько плакал, когда дети пели <Козлика>.
     Многие дети знают эту песенку:

     Жил-был у бабушки серенький козлик,
     Вот как, вот как, серенький козлик.
     Бабушка козлика очень любила, очень любила.
     Вздумалось козлику в лес погуляти, в лес погуляти.
     Напали на козлика серые волки, серые волки.

Страницы: (17) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Общество, рожденное 1789 г., желает сражаться за Европу. Общество, рожденное 1917 г., борется за мировое господство. Тотальная революция завершается требованием всемирного владычества. И мы увидим почему.

Но пока это не свершилось, если это вообще должно свершиться, человеческая история в определенном смысле является множеством следующих друг за другом бунтов. Иначе говоря, поступательное движение, явно выраженное в пространстве, - это лишь приближение к цели во времени. То, что в ХIХ в. именовали освобождением человечества, извне представляется непрерывной чередой бунтов, выходящих за свои пределы и стремящихся обрести свою форму в идее, но еще не ставших окончательной революцией, которая упрочила бы все на земле и на небе. Даже поверхностное изучение вопроса приводит к мысли о том, что речь идет не столько о реальном освобождении, только о самоутверждении человека, все более и более широком, но никогда не находящем своего завершения. Действительно, бели бы один-единственный раз свершилась подлинная революция, истории уже не было бы. Было бы блаженное единство и угомонившаяся смерть. Вот почему все революционеры ставят себе конечной целью единство мира и действуют так, как если бы верили в конец истории. Своеобразие революции XX в. в том, что она впервые открыто стремится осуществить давнюю мечту Анахарсиса Клоотса* о единстве человеческого рода и в то же время об окончательном завершении истории. Если бунтарское движение исходило из принципа "все или ничего", если метафизический бунт жаждал единства мира, то революционное движение XX в., столкнувшись с самыми недвусмысленными последствиями своей логики, с оружием в руках требует исторической тотальности. И тогда под угрозой бессодержательности и упадка бунт вынужден стать революционным. Для бунтаря речь уже не идет о самообожествлении, как это было у Штирнера, или о спасении себя одного благодаря определенной позиции. Речь идет о том, чтобы, как Ницше, обожествить род человеческий и принять идеал сверхчеловека, с тем чтобы обеспечить спасение всех, как того желал Иван Карамазов...

Альбер Камю (Albert Camus)   
«Бунтующий человек (Часть 2)»